Мой арест, заключение и освобождение, 1918–1920

Ранней весной 1918 года моя семья жила в Петрограде, где, насколько я помню, жизнь становилась всё труднее. Положение с продовольствием было безнадёжным. Я помню обеды, состоявшие лишь из варёной картофельной кожуры. А настоящим праздничным пиршеством, необычным для того времени, была морковь: суп, котлеты и десерт — всё из моркови.

Вскоре после Февральской революции мой отец начал работать в нефтяной компании Нобеля, которая вела деятельность на Кавказе, но имела контору в Петрограде. Когда большевики национализировали всю промышленность, отец потерял работу. Многие наши друзья были арестованы. Один из моих двоюродных братьев, например, был выдан собственным секретарём и впоследствии расстрелян. Как и следовало ожидать, многие бежали из города — на юг, на Кавказ, в Крым или в другие, более безопасные части бывшей империи.

Моя семья решила отправиться в Минск, который в то время ещё был занят немцами. Отец каким-то образом — я так никогда и не узнаю каким — сумел получить разрешение на поездку, и вся наша семья: отец, мать, мой младший брат, которому тогда было семь лет, и я — отправилась в это опасное путешествие. Я помню его как тяжёлое испытание. Мы были в пути не меньше недели, прежде чем добрались до места назначения, и всё это время жили в постоянном страхе перед возможными неприятностями. Поезд был переполнен; купе и коридоры были забиты пассажирами, а некоторые люди даже цеплялись за боковые стенки и крыши вагонов. Документы постоянно проверяли, и некоторых пассажиров снимали с поезда, обвиняя их в контрреволюционной деятельности или спекуляции.

Мы прибыли в Минск в апреле или мае 1918 года.

До революции у нас там было небольшое имение, а мой отец много лет служил уездным предводителем дворянства. Разумеется, в этих местах у нас были друзья, и, думаю, именно это стало одной из причин, по которым отец решил бежать в Минск. По прибытии мы нашли город настоящим раем по сравнению с Петроградом — этим «красным раем». Здесь царили порядок и дисциплина, а продовольствия было достаточно.

Вскоре после нашего приезда Первая мировая война подошла к концу. Немецкие войска вскоре ушли, и в город вошли большевики. Тогда начались обычные трудности. Мои родители остались без работы. Продовольственные пайки для буржуазии были недостаточными, и главной проблемой стало простое выживание.

Хотя мне было всего шестнадцать лет, мне удалось получить хорошую работу на местной железнодорожной станции в качестве конторщика. Эта работа давала особый продовольственный паёк помимо жалованья в рублях, которые ничего не стоили. Вероятно, большевики позволили мне работать потому, что испытывали большую потребность в образованных людях, а некоторые образованные люди не слишком стремились предложить им свои услуги. Вскоре я уже исполнял обязанности «помощника начальника станции».

В то время шла польско-советская война, и через Минск постоянно проходили многочисленные воинские эшелоны, направлявшиеся на фронт и возвращавшиеся с него. Когда поезд прибывал на станцию, я надевал красную повязку, принимал поезд, отдавал распоряжения, куда ему следовать или где ожидать, и разговаривал с находившимися на борту военными командирами.

Именно во время исполнения этих обязанностей я впервые увидел Льва Троцкого. В то время он был главнокомандующим Красной армией, и его поезд ненадолго остановился в Минске по пути на фронт. Троцкий путешествовал со своей свитой в бывшем личном поезде царя; в одном из вагонов находились красивые секретарши.

Когда поезд прибыл на станцию, присутствовавшие чиновники и служащие выстроились, чтобы встретить Троцкого; я был среди них. Когда он спустился из вагона, то совершенно проигнорировал всех нас и направился к паровозу, чтобы пожать руку главному машинисту. Только после этого он вернулся, чтобы поприветствовать нас. В Троцком было много театрального, но должен сказать, что его манера держаться и внешний вид произвели на меня сильное впечатление.

Одной из моих обязанностей как «помощника начальника станции» была выдача удостоверений личности и проездных документов русским военнопленным, которых постепенно освобождали из немецкого плена и которые возвращались на родину. Их освобождение происходило в соответствии с условиями Брест-Литовского договора, и большинство возвращавшихся проходило через Минск.

На юге России шла Гражданская война, и многие освобождённые офицеры хотели отправиться туда, чтобы присоединиться к Белому движению. Моей обязанностью было забирать их документы и выдавать им новые советские бумаги, в которых указывались имя человека, национальность, звание и место назначения. Среди пленных были офицеры из известных семей. Я понимал, что если те, кто прибыл с севера, продолжат путь в этом направлении, то большевики, скорее всего, арестуют их, а затем, вероятно, расстреляют.

Именно тогда началась моя контрреволюционная деятельность. Я готовил документы или проездные удостоверения, в которых указывалось, что эти офицеры принадлежат к различным национальным меньшинствам: являются донскими казаками, украинцами или выходцами с Кавказа. С такими документами им было относительно безопасно ехать на юг.

Вероятно, я мог бы помочь им больше, чем помог, но был слишком молод и неопытен. Тем не менее нескольким из них я смог предоставить документы, которые облегчали им путь к Белым армиям на юге. Я делал это не из каких-то глубоких политических убеждений, а просто из человеческих чувств.

По мере того как я всё больше втягивался в эту деятельность, я заранее подготовил некоторое количество документов, выписанных на «граждан Украины», и держал их спрятанными у себя в квартире. К счастью, я подготовил проездные документы и для самого себя.

Мне очень нравилась власть, которой меня наделили, потому что ко мне приходили самые разные люди, обращались за советом и помощью и предоставляли мне возможность принимать важные решения. Но я был глуп и беспечен. Вероятно, я где-то в общественном месте проговорился о своих планах, и меня услышали.

Однажды ночью, когда я был дома, в дверь раздался тот самый привычный стук, и в квартиру вошёл офицер в форме в сопровождении двух или трёх вооружённых солдат.

Интересно, что этот офицер — его фамилия, насколько я помню, была Перцов — прежде служил офицером гвардии в царской армии и происходил из высшего общества. Теперь он служил в ЧК. Он приветствовал меня обманчиво дружелюбно, очевидно надеясь выведать как можно больше о моей деятельности.

Он начал словами:

«Дмитрий Сергеевич, мы ведь раньше встречались, разве вы не помните, в Петербурге, в доме семьи…»

Мой отец, стоявший рядом со мной, шепнул, чтобы я ничего не говорил Перцову. Но офицер старался успокоить нас, уверяя, что его визит — всего лишь формальность, что он обязан произвести обыск и что нам не о чем беспокоиться.

Затем он сразу направился в маленькую комнату, которую занимал я, и произвёл очень тщательный обыск. Во время него он обнаружил запас проездных документов, которые я держал наготове.

Было найдено также несколько других компрометирующих вещей, которые я по глупости хранил у себя. Кроме того, у меня была записная книжка с придуманным мной ради развлечения личным шифром. Обыск производившие люди проявили к ней большой интерес, и она явно усилила их подозрения.

Обыску подвергли и моего отца, но ничего компрометирующего у него не нашли, кроме царских наград и бумаг, свидетельствовавших о том, что он был предводителем дворянства.

После примерно двух часов обыска — было уже около двух часов ночи — меня и моего отца арестовали. Перцов продолжал уверять нас, что это лишь формальность и что нас скоро освободят. Было очевидно, что он очень старался войти к нам в доверие, надеясь получить больше сведений.

Позже, когда я находился в Смоленской тюрьме, я узнал, что он был наркоманом и лично расстреливал людей во дворе ЧК.

Затем нас отвезли в место, которое навсегда осталось в моей памяти. Это был большой подвал приходского дома православной церкви в Минске. По-видимому, он служил временным местом заключения. Заключённые были набиты там, как сельди в бочке: мужчины, женщины, дети, крестьяне, помещики, торговцы, люди самых разных национальностей. Это был настоящий срез России.

Группа меньшевиков открыто агитировала против большевиков. Одни крестьяне молились, другие ругались. Женщины и дети плакали. Помещение было грязным, а удушающая вонь от «параши» стояла невыносимая.

Мы с отцом провели в подвале несколько дней, когда вдруг назвали моё имя.

Меня отвели на допрос в местную ЧК, находившуюся недалеко от подвала. Я не знал, что со мной произойдёт, но старался приготовиться к худшему.

Охранник провёл меня в кабинет, где за большим столом сидел человек. Он явно происходил из рабочей среды и был малообразован. На одном глазу у него была повязка. Я решил, что передо мной настоящий большевик.

Как только я предстал перед ним, он тут же вынул большой револьвер, положил его на стол и сразу начал применять ко мне методы жёсткого допроса. Он требовал рассказать о подпольной организации, членом которой, как он утверждал, я являлся, и настаивал, чтобы я назвал её участников.

На столе лежала стопка документов. Некоторые из них, как я предполагал, могли быть фальшивыми проездными удостоверениями, конфискованными у меня в комнате.

Во время допроса в кабинет несколько раз заходил другой человек и что-то шептал следователю. Этот человек сразу вызвал у меня симпатию. Он казался умным и имел доброе лицо. Как мы увидим далее, позднее он оказал мне большую помощь.

Не добившись от меня ответа, следователь начал кричать и ругаться. Он настойчиво требовал назвать организацию, на которую я работал, предполагая, что это была польская контрразведка или группа Деникина.

Он подвёл меня к окну и указал на стену, возле которой, по его словам, происходили расстрелы. Он предупредил, что меня немедленно уничтожат.

Я стал уверять его, что не работаю ни на какую организацию, а действую самостоятельно и потому не могу назвать никаких имён.

Тогда следователь вызвал охранника, чтобы тот вывел меня в коридор. Он дал мне пять минут, чтобы подумать над своим упрямством.

Я решил, что это конец.

Солдат, охранявший меня, оказался сочувствующим мне молодым крестьянским парнем. Я попросил его передать моим родителям сообщение на случай, если я не вернусь. Солдат утешал меня, говоря, что подобные угрозы были обычным делом и что, по его мнению, меня не расстреляют немедленно.

Через пять минут меня снова привели к человеку с повязкой на глазу. Я повторил, что мне нечего сообщить и никаких имён я назвать не могу.

Следователь выругался и добавил:

«Мы скоро с тобой покончим. А теперь убирайся отсюда!»

Меня вернули в подвал приходского дома.

Через несколько дней после моего допроса отца освободили.[1]

Ходили слухи, что польская армия наступает на Минск и что большевики готовятся к отступлению. Атмосфера была напряжённой и тревожной. Люди опасались, что перед уходом большевики расстреляют многих заключённых.

Через несколько дней снова назвали моё имя. Вместе с несколькими другими заключёнными нам велели собрать наши немногочисленные вещи, поскольку нас должны были перевести.

Нас пешком повели к железнодорожной станции. Там некоторые из моих бывших коллег пришли посмотреть на меня и плевали мне в лицо, выражая таким образом своё презрение к «белогвардейскому бандиту».

Я сидел на станции в полном одиночестве со своим узелком, всё ещё одетый в форму Морской академии, которая годом раньше была распущена по приказу Троцкого.

Путешествие из Минска в Смоленск было тяжёлым. Человеком, отвечавшим за поезд, был донской казак по фамилии Семёнов. В какой-то момент некоторые заключённые попытались бежать. Было объявлено, что если попытки к бегству повторятся, все люди в вагоне будут расстреляны.

Когда мы прибыли в Смоленск, нас отвели в тюрьму каторжных работ.

Сначала меня поместили в одиночную камеру, но вскоре перевели в большую камеру примерно к пятидесяти польским помещикам, которые, как выяснилось, содержались в качестве заложников.

Я совершенно не знал, какая судьба меня ожидает. Больше меня не допрашивали, и, казалось, обо мне просто забыли.

В Смоленской тюрьме я провёл приблизительно шесть месяцев. Мои сокамерники были высокообразованными и очень приятными людьми. Многие происходили из известных семей Литвы, Польши и Западной Украины.

Я много времени проводил, играя с ними в шахматы. Для этого мне пришлось научиться говорить по-польски, потому что, хотя они хорошо знали русский язык, по национальным причинам они не хотели говорить со мной по-русски.

Большинство моих сокамерников были пожилыми людьми, но по мере развития польско-советской войны к нам всё чаще помещали молодых поляков.

Жизнь в тюрьме была не слишком невыносимой, если не считать двух вещей: недостатка пищи и неопределённости относительно моего будущего. Дважды в день нам давали небольшое количество хлеба, наполненного соломой.

Один раз в день нам давали жидкий суп, иногда с кусочками конины или воблы — сушёной рыбы. Нам, однако, помогал Польский Красный Крест, который снабжал нас дополнительным пайком хлеба и сахара, а больных — молоком. Но даже с этой помощью мы постоянно испытывали голод.

Однако самым тяжёлым было не отсутствие пищи, а казни, происходившие каждую ночь.

Людей вызывали из соседних камер обычно около одиннадцати часов вечера. Сначала их отводили в контору на первом этаже. Затем, как рассказывал нам один охранник, их грузили в грузовики и отвозили в близлежащие леса, где расстреливали.

Мы действительно слышали выстрелы.

Перед тем как их уводили вниз, одни пели гимн «Боже, Царя храни», другие проклинали большевиков и революцию. Охранники затыкали таким заключённым рот резиновым шаром.

Это происходило день за днём. Была осень 1919 года — разгар Гражданской войны и Красного террора.

Моё собственное дело оставалось загадкой. Я ожидал расстрела, но с течением времени это казалось всё менее вероятным. Я не имел никакой связи с родителями, остававшимися в занятом поляками Минске.

Как я позже узнал, им удалось внести моё имя в список заложников, которых польское правительство хотело обменять на большевиков, находившихся у него в руках.

Позднее мне рассказали, что одним из заложников, удерживаемых поляками, был Карл Радек, которого большевики в то время очень хотели вернуть.

Таким образом, мой статус изменился — из политического заключённого я превратился в заложника, даже не подозревая об этом. Если бы я это знал, жизнь в тюрьме была бы легче, потому что я не испытывал бы постоянной тревоги о том, что произойдёт дальше.

В начале 1920 года, возможно в феврале или марте, снова назвали моё имя.

Меня отвели в тюремную контору и сообщили, что я свободен.

Моё положение было безвыходным. У меня не было денег и тёплой одежды. На мне был бушлат Морской академии, а мороз стоял около двадцати градусов ниже нуля.

Куда идти? В Смоленске я никого не знал.

Я попросил тюремщиков позволить мне каким-нибудь образом заработать себе на жизнь, но они просто выгнали меня.

Одной из возможностей было найти представителя Польского Красного Креста, но, немного подумав, я отказался от этой мысли: они уже так много помогли мне в тюрьме, что я не хотел ещё больше быть им обязанным.

Единственной другой организацией, которую я хорошо знал, была ЧК, и я отправился туда, объяснил своё положение и попросил помочь мне найти работу. Со мной даже не стали разговаривать и пригрозили снова арестовать меня.

Бродя по главной улице Смоленска, совершенно беспомощный и подавленный, я вдруг увидел человека, которого встречал в Минской ЧК, — того самого человека с добрым лицом.

Я подошёл к нему и спросил, помнит ли он меня.

Он сразу ответил:

«Конечно, я очень хорошо вас помню!»

Тогда я объяснил ему своё положение.

Он отвёл меня к себе домой, накормил и дал мне тёплое пальто. Он рассказал, что раньше был царским офицером и больше не связан с ЧК. Некоторое время его вынуждали там работать, но теперь он служил в регулярной армии.

Он сказал мне, что мне чрезвычайно повезло остаться в живых.

Когда Красная армия готовилась оставить Минск, был составлен список заключённых, предназначенных к расстрелу. Моё имя было в этом списке.

За день до предполагаемых казней в город прибыл высокопоставленный коммунистический чиновник. Он просмотрел список и вычеркнул моё имя, заметив:

«Советская власть не расстреливает детей».

Мне тогда было семнадцать лет.

Мой офицер-хозяин сделал для меня всё, что мог. Он не только спас меня от голода и холода, но и нашёл мне работу.

Он позвонил на Смоленскую железнодорожную станцию и спросил, есть ли у них работа для молодого человека с опытом железнодорожной службы. Ответ был положительным, и уже на следующий день я явился на станцию и снова стал работать железнодорожным конторщиком.

Я проработал всего несколько дней, когда меня вызвали в кабинет начальника. Он сообщил, что моё имя находится в списке заложников, подлежащих обмену с польским правительством. Обмен должен был состояться через несколько дней, и мне велели быть готовым отправиться в любой момент.

Когда был назначен день обмена, я пришёл в место сбора и снова увидел своих бывших товарищей по тюрьме — польских помещиков.

Специальный поезд доставил нас через польскую границу в Минск, где меня ждали родители.

Так закончился эпизод моего ареста и заключения в революционной России.

Хотя эта история и не является чем-то исключительным, она всё же может послужить небольшой примечательной страницей в каком-нибудь историческом рассказе о великом потрясении, пережитом Россией.

ДИМИТРИЙ ФОН МОРЕНШИЛЬДТ

Димитрий прибыл в Америку из Европы в 1922 году. Там он продолжил образование в Йельском и Колумбийском университетах. С 1941 по 1973 год он был основателем и редактором журнала The Russian Review и профессором русской истории и литературы в Дартмутском колледже. В 1967 году он был назначен старшим научным сотрудником Гуверовского института Стэнфордского университета.

В 1958 году, во время посещения Ашрама Шри Ауробиндо, Димитрий спросил Мать, следует ли ему переехать в Ашрам или остаться в Америке. Ответ Матери воспроизводится далее. С 1976 года Димитрий постоянно жил в Ашраме. 11 апреля 2002 года он отметил своё столетие.

С сожалением сообщаем читателям, что Димитрий фон Мореншильдт, родившийся 11 апреля 1902 года, скончался в доме престарелых Ашрама в воскресенье, 9 июня 2002 года, в 18:00.

[1] После моего освобождения из тюрьмы и отъезда в США он был вновь арестован. Его приговорили к пожизненной ссылке на Крайний Север, вероятно, в печально известный Соловецкий концентрационный лагерь. Его на один день выпустили из тюрьмы, чтобы он мог уладить свои дела, и тогда он решил бежать. За огромную сумму денег всю семью переправили через границу в Польшу.

Июльский номер “Mother India” за 2002 год